: UEFIMA.RU: Просматривая материалы следственных дел трехлетней давности, я наткнулась на тоненькую папку серого казенного картона. На ней было начертано лишь короткое женское имя - «Леля». Даже не открывая эту папку, я знала, что именно там хранится: длинный конверт, обклеенный яркими иностранными марками, и аккуратно приколотые к нему страницы тонкой голубоватой бумаги, исписанные некрупным и четким женским почерком. «...Вначале я решила просто выкинуть все свои сомнения из головы, а случившееся - из памяти. Но за прошедший год сделать это не удалось. Я, человек не религиозный, понимаю: мне необходима исповедь. Нет, дело совсем не в муках совести (их у меня, поверьте, нет). Исповедь - последний, завершающий этап всех подобных историй, когда еще раз проверяешь, правильный ли выбор сделан. И решаешь это для себя - раз и навсегда, окончательно. Только после этого и возможно выкинуть наконец из головы прошлые события, какими бы страшными они ни были.
Верующий человек избирает для этого священника. Я (ну не забавно ли?) выбрала вас - следователя. Одну мою тайну вы уже сохранили. Но если, прочтя это письмо, вы и ощутите острый приступ служебного долга, - неважно. Я уже навсегда вне пределов вашей досягаемости. Кроме того, мне кажется, узнав всю мою историю, вы вряд ли пойдете на поводу у этого самого чувства долга.
Вот теперь, кода я вас «заинтриговала», перейду к сути. Начну издалека, потому что это, так и не раскрытое вами, уголовное дело началось по-настоящему два с небольшим года назад - в день моего 19-летия, в моем родном Новосибирске. Точнее, в Академгородке, где мы с мамой прожили всю мою сознательную жизнь до этого дня.
Свой день рождения я возненавидела. Потому что именно в то утро, предваряющее праздник, умерла мама. Для меня это было шоком. Она ведь ничем и никогда не болела! Вставала всегда не позже шести утра, чтобы успеть до отъезда в НИИ немного поработать в тишине. Мама была, если вы помните, известным в научной среде химиком. Более того, академиком, крупным специалистом по ядам. Когда-то она мечтала, что я пойду по ее стопам. Увы... Классу к седьмому выяснилось, что я и нашу спецшколу-то едва тяну, что вообще дай-то Бог мне хоть ее закончить с твердыми тройками. Совершенно очевидно, что удалась я не в маму, а в своего неведомого папашу, о котором она никогда со мной не говорила. А на все мои вопросы спокойно, но твердо отвечала отказом «вспоминать об этом человеке».
В то утро я проснулась довольно поздно, около десяти, в крайне дурном настроении от мысли, что дальше так жить нельзя, - последние два года я работала за гроши лаборанткой в мамином НИИ. Иными словами, продолжала сидеть у нее на шее без всяких перспектив на будущее. Выбравшись из постели, я направилась в мамин кабинет, не сомневаясь, что она, несмотря на выходной, сидит там и, как обычно, работает... Так вот и вышло, что нашла ее мертвую я. Говорят, подобная смерть от остановки сердца, из-за захлопнувшегося по непонятным причинам клапана, часто постигает именно здоровых, но много работающих людей...
Впервые к маминым бумагам я прикоснулась спустя две недели после похорон. Я знала, что все личное она хранит в нижнем ящике стола так же аккуратно и педантично, как рабочие документы. И не сомневалась, что найду там все нужное для поисков моего отца.
Теперь, совершенно одинокой, без единой перспективы, как я считала, на будущее, мне особенно необходимо было обрести, как я наивно полагала, в лице папы близкого человека.
Вместо «отцовского следа» я обнаружила три старых письма, скрывавшие тайну моего рождения. Во время следствия я рассказывала вам об этом, просила сохранить эту тайну, не дать ей всплыть при расследовании. Вы обещали и выполнили обещание, спасибо вам!
Сейчас, когда надобность в сохранении тайны отпала, осталась благодарность вам за помощь.
Ну а тогда, читая эти письма, я вначале не понимала смысла обрывочных их фраз, написанных почерком, немного напоминающим мой собственный:
«Милая Надя, поверь, я люблю его до безумия. Помоги мне, дорогая! Ведь ты уже столько для меня сделала... Он никогда не простит мне, если узнает о моем прошлом, а я не переживу разрыва, не переживу второй трагедии подряд... Я знаю, что ты, знающая девочку с рождения, будешь любить ее даже больше, чем я, видевшая ее только первые десять дней после родов... Ты будешь ей настоящей матерью, не такой, как я, не стоящая даже твоего мизинца... К тому же она тебе родная по крови, пусть двоюродная, но ведь племянница... Наденька, спаси меня! Бог вознаградит тебя за это! Я не могу жить без Вадима, не могу...»
Ну и далее все в том же духе.
Наконец я поняла: пытаясь хоть что-то узнать о своем неведомом отце, я нашла мать. Мою НАСТОЯЩУЮ мать! Женщину, давшую мне эту жизнь, будь она трижды проклята!.. Так я думала в тот момент, захлебываясь в рыданиях, второй раз оплакивая ту, которая вместо родившей меня некоей Людмилы Аргуновой отдала мне всю себя - до капли. Уж кто-кто, а я знала, что у нее никогда не было ни одного мужчины. И - никаких следов брака или развода в личных документах.
Фамилия моей матери присутствовала лишь в третьем, последнем, письме, дважды подчеркнутая красными чернилами так же, как индекс почтового московского отделения, рядом со словами «до востребования». Это и дало мне возможность получить спустя полгода московский адрес матери, к счастью (так я думала тогда) не сменившей за эти годы фамилию.
Спустя еще два месяца я, на удивление быстро продав квартиру, навсегда покидала наш городок, вырастивший меня и словно окаменевший во времени. Нет ничего удивительного в том, что на память о матери, воспитавшей меня, я взяла не только пару ее вещиц и снимки, но и маленькую запаянную пробирку с дарственной надписью, сколько себя помню, стоявшую на мамином столе.
С детства я знала, что прикасаться к ней, хотя она запаяна, нельзя, что жидкость внутри - ядовита, а изобрела ее для очень полезных медицинских целей она сама. За нее получила докторскую, когда мне было только три годика. Пробирку, кажется, подарили ей благодарные аспиранты сразу после защиты диссертации. Мама не раз рассказывала мне о свойствах этой жидкости, поясняя, почему трогать этот красивый золотистый сосудик в форме бутылочки нельзя.
Возможно, я ошибаюсь и Бог все-таки есть. Ну, не Бог - так Судьба точно: мне очень трудно отнести на счет простой случайности то, как состоялось мое знакомство с настоящей матерью. Интересно, что подумаете об этом вы, и жаль, что я этого никогда не узнаю...
Помню, я долго стояла перед их подъездом, еще и еще раз обдумывая, что именно скажу этой подлой женщине, бросившей меня сразу после рождения. Бросившей ради какого-то Вадима, то есть ради мужика. Пусть он и стал ей мужем, но от этого моя обида, мое оскорбление и горе не уменьшались. Как и жажда мести. Стоя перед подъездом солидного дома в центре столицы, я уже знала и об охране, и о том, что Вадим Петрович Аргунов, муж моей настоящей матери, относится к ненавистной для всякого провинциала категории «новых русских». Разуме